Нейропсихическое развитие и аутизм: потенциальное влияние казоморфинов, получаемых из козьего молока

Резюме

Понятие аутизма эволюционировало от трактовки как психопатологического симптома к признанию самостоятельного спектра нарушений нейроразвития. Среди потенциальных механизмов обсуждается дисфункция гематоэнцефалического барьера: повышение его проницаемости может облегчать транслокацию периферических цитокинов и иммунных клеток в центральной нервной системе (ЦНС), усиливая нейровоспаление и уязвимость нейронных сетей. В каскадных моделях расстройства аутистического спектра (РАС) эти изменения связывают с кишечным дисбиозом, ростом проницаемости эпителиальных барьеров и системным действием диетических опиоидоподобных пептидов, включая β-казоморфин-7. Цель обзора – обобщить данные 2020–2025 гг. о возможном влиянии казоморфинов, образующихся при расщеплении β‑казеина козьего молока (включая β-казоморфин7), на нейропсихическое развитие и проявления РАС. Поиск выполнен в PubMed по ключевым терминам, отражающим РАС, ось «кишечник – мозг», β-казеин A1, β-казоморфин-7, козье молоко, микробиоту и барьерную функцию; включались экспериментальные, клинические и обзорные исследования. Данные литературы указывают на биологически правдоподобные механизмы связи пищевых опиоидных пептидов с функциями ЦНС через ось «кишечник – мозг», включая модуляцию микробиоты, воспалительных реакций и барьерной функции кишечника. Вместе с тем клинические доказательства специфического влияния казоморфинов, связанных с козьим молоком, на симптомы РАС остаются ограниченными и неоднородными.

Ключевые слова: расстройства аутистического спектра, нейроразвитие, центральная нервная система, β-казоморфин-7, β‑казеин A1, козье молоко, казоморфины, микробиота

Для цитирования: Захарова ИН, Оробинская ЯВ, Чурилова ВД, Киселева ЕС. Нейропсихическое развитие и аутизм: потенциальное влияние казоморфинов, получаемых из козьего молока. Медицинский совет. 2026;20(1):140–149. https://doi.org/10.21518/ms2026-007.

Конфликт интересов: Е.С. Киселева является сотрудником ООО «СвитМилк». Остальные авторы заявляют об отсутствии конфликта интересов.

Введение

Эволюция понятия «аутизм» (от греч. αὐτός – сам) представляет собой сложный и многогранный процесс, отражающий изменения в понимании нейробиологических, генетических и феноменологических аспектов этого состояния. Понятие «аутизм» было введено в 1911 г. немецким психиатром Эйгеном Блейлером (1857–1939 гг.) для описания симптома шизофрении. Согласно автору, аутизм имел решающее значение при отсутствии контакта больного с реальностью, аутистическое мышление характеризовалось инфантильным желанием избегать реальности и заменять ее фантазиями и галлюцинациями. «Аутизм» определял символическую «внутреннюю жизнь» субъекта [1].

Проблема детского аутизма привлекала внимание и отечественных психиатров. В период 1920—1940 гг. предпринимались первые попытки системного подхода к изучению данного состояния. Аутистические состояния у детей рассматривались в контексте детской шизофрении, психозов, органического поражения ЦНС. В.П. Осипов (1871–1947 гг.) определял аутизм как «разобщенность больных с внешним миром». В.А. Гиляровский (1875–1959 гг.) рассматривал данное состояние в качестве своеобразного нарушения осознания самого «Я» и всей личности, подчеркивая, что больные аутизмом замкнуты и отчуждены от всего остального мира [2].

На понимание сути аутизма оказала влияние концепция ранней привязанности, созданная Джоном Боулби. Автор выдвинул гипотезу, которая предполагала, что материнская депривация – состояние эмоционального и психологического обеднения ребенка вследствие разлучения с матерью, играет важнейшую роль в раннем детстве: «Привязанность – это не просто чувство, это биологическая необходимость, которая формирует нашу жизнь с самого начала» [3]. Благодаря экспериментам Боулби произошел сдвиг парадигмы аутизма от фокусировки на внутренних, психических процессах к признанию важности внешних, социальных и эмоциональных факторов в развитии ребенка.

В середине XX в. исследовательские труды Лео Каннера (1894–1981 гг.) и Ганса Аспергера (1906–1980 гг.) стали поворотным моментом в понимании аутизма. Их работы не только позволили выделить данный комплекс расстройств в отдельную нозологическую единицу, но и заложили основу для дальнейшего изучения его специфических проявлений. Наблюдения Каннера выявили общие психопатологические черты, свойственные для аутизма, такие как выраженные трудности в социальном взаимодействии, нарушения коммуникации и повторяющиеся стереотипные модели поведения. Ученый разработал основные диагностические критерии аутизма. Аспергер, в свою очередь, описал группу детей с похожими, но менее выраженными особенностями, которые обладали высоким когнитивным потенциалом [4].

Первое описание детского аутизма в России принадлежит перу С.С. Мнухина (1902–1972 гг.) и датируется 1947 г. В качестве ведущей причины данной патологии автор рассматривал органическое поражение ЦНС [4]. В 1981 г. вышла в свет первая отечественная монография по раннему детскому аутизму В.Е. Кагана. В своей работе ученый не только систематизировал зарубежные и отечественные исследования, но и предложил клиническую дефиницию аутизма, а также разработал дифференциально-диагностические критерии, позволяющие отделить его от других расстройств психики детского возраста [5]. Как отмечает В.Е. Каган, к 1960-м гг. сложился своеобразный «аутистический бум»: аутизму посвящались монографии, специальные выпуски периодической литературы. С середины 1990-х гг. отмечается экспоненциальный рост исследований, направленных на изучение этиопатогенетических механизмов аутизма [6].

Неподдельный интерес ученых и общественности к проблеме аутизма обусловлен данными, свидетельствующими о неуклонном росте заболеваемости. Согласно данным Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ), опубликованным в 2021 г., в среднем один из 127 детей в мире имеет расстройства аутистического спектра¹. Глобальная распространенность аутизма варьирует в зависимости от географического фактора. Более высокие показатели заболеваемости характерны для развитых стран. Согласно данным исследования сети мониторинга аутизма и нарушений развития (ADDM), опубликованного 15 апреля 2025 г. в еженедельном отчете Центров по контролю и профилактике заболеваний (CDC), в США аутизм выявляется у 1 ребенка из 31 [7]. По данным Федеральной службы государственной статистики, в России также прослеживается мировая тенденция. Однако существует ряд гипотез, объясняющих столь выраженную тенденцию к росту распространенности РАС.

Предположение о связи между деинституционализацией лиц с интеллектуальными нарушениями и ростом регистрируемой заболеваемости аутизмом является предметом дискуссий. Согласно данной точке зрения, интеграция детей с выраженными когнитивными дефицитами в общеобразовательную среду могла способствовать ассоциации аутизма с «глубокой умственной отсталостью и другими нарушениями развития или физическими расстройствами» [8].

Изменение диагностических критериев РАС рассматривается в качестве одного из ведущих факторов, определяющих статистическую гетерогенность патологии. В 2013 г. произошло значимое изменение в нозологической классификации РАС, отраженное в пятом издании Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам (DSM-5). Концептуализация аутизма претерпела радикальную трансформацию, заключающуюся в консолидации ранее дискретных диагностических категорий, таких как аутистическое расстройство, синдром Аспергера и неспецифическое первазивное расстройство развития (PDD-NOS), выделявшихся в предшествующей версии руководства (DSM-IV), в унифицированные категории [9]. В одиннадцатом пересмотре Международной статистической классификации болезней (МКБ-11) также произошла нозологическая реструктуризация, характеризующаяся расширением диагностических критериев. Данный подход предполагает рассмотрение РАС как спектра состояний, варьирующих по степени выраженности и комбинации клинических проявлений. Таким образом, был создан новый континуум патологии. Российская Федерация приостановила внедрение МКБ-11, следствием чего может стать дискоординация в статистической отчетности РАС.

В соответствии с действующими клиническими рекомендациями РАС – это нарушение нейропсихического развития, характеризующееся трудностями в социальном взаимодействии, общении и стереотипным, повторяющимся набором интересов и занятий [10]. Термин «спектр» отражает широкую вариативность клинических проявлений. Как правило, диагноз РАС ставится в раннем детстве на основании стойких дефицитов в социальной коммуникации, ограниченных и повторяющихся моделей поведения и значительных нарушений в повседневной жизни [11]. Для педиатров знание о РАС имеет первостепенное значение, поскольку при высокой степени настороженности специалистов в отношении данной патологии, знании факторов риска и предикторов нарушений нервно-психического развития открываются возможности для ранней диагностики и своевременного вмешательства, что значительно повышает шансы на улучшение долгосрочных исходов для детей с РАС.

Общепризнанным является тот факт, что РАС – полиэтиологичное заболевание, ведущее значение в возникновении которого принадлежит генетическим, эпигенетическим, экологическим и иммунологическим факторам, взаимодействующим в критические периоды нейроразвития [12]. В настоящее время идентифицировано более 100 генов, ассоциированных с РАС [13]. На сегодняшний день генетические причины разделяют на моногенные и мультифакториальные. Высокая наследуемость аутизма, выявленная в близнецовых исследованиях, повышенный риск рождения ребенка с РАС в семьях, где уже есть такие случаи, и учащение случаев РАС у пациентов с установленными генетическими нарушениями, подтверждают ключевую роль генетики в возникновении этого расстройства [14, 15].

Анализ результатов эпидемиологических исследований свидетельствует о корреляции между воздействием определенных факторов окружающей среды и повышенным риском развития РАС. Установлено, что такие факторы, как старший репродуктивный возраст родителей, преждевременные роды, осложнения, возникшие в перинатальный период, воздействие токсикантов, ожирение у матери, короткий промежуток между беременностями, гестационный диабет у матери, оказывают влияние на нейроразвитие и увеличивают вероятность возникновения РАС [16]. Средовые факторы представляют особый интерес для врачей и исследователей, поскольку являются потенциально модифицируемыми, что открывает перспективы для разработки эффективных профилактических и терапевтических стратегий.

Питание как фактор, модулирующий нейроразвитие

Концепция первых 1000 дней жизни ребенка подчеркивает критическую важность данного периода, который характеризуется быстрым ростом и существенно влияет на когнитивное, эмоциональное и физическое благополучие ребенка [17]. Данный этап имеет решающее значение для минимизации риска нейропсихических расстройств. В течение этого периода времени происходит экспоненциальный рост объема мозга и активное формирование нейронных путей. Объем мозга удваивается в первый год и увеличивается еще на 15% на второй год, достигая приблизительно 80% от его объема взрослого [18]. Основная масса нейронов в мозге человека генерируется пренатально [19], однако нейрогенез происходит и после рождения. Были описаны множественные постнатальные потоки мигрирующих интернейронов в лобных и височных долях. В 2024 г. был идентифицирован новый миграционный путь в височной доле, ориентированный к энторинальной коре, развитие которого продолжается в течение первого года жизни [20]. Подобные механизмы, перестраивающие нейронные цепи, являются субстратом для критических периодов пластичности. Дифференциация корковых нейронов в первые 2 года жизни – фундамент для динамичного развития мозга, характеризующегося увеличением толщины коры и площади поверхности головного мозга. Активный синаптогенез, с пиком в сенсорных областях на ранних этапах, отражает приоритетное развитие сенсомоторных функций по сравнению с более сложными ассоциативными процессами, происходящими в префронтальной коре [21].

Мультимодальная нейровизуализация открывает беспрецедентные возможности для детализации «человеческого коннектома», позволяя отслеживать динамику нейронных взаимодействий в различных областях мозга в процессе развития [22]. Акцент делается на изучении формирования как структурных, так и функциональных сетей в раннем возрасте, что критически важно для понимания дальнейшего развития когнитивных функций. Структурные сети белого вещества мозга демонстрируют высокую организацию уже при рождении, однако в первые два года жизни происходят значительные преобразования. Эти изменения включают повышение эффективности и интеграции, снижение сегрегации и изменения в модульности, что свидетельствует о созревании и оптимизации нейронных связей. Параллельно с этим функциональные сети сенсомоторного характера более высокого порядка постепенно формируются и развиваются в течение первых двух лет жизни, подготавливая почву для развития сложных когнитивных функций.

Таким образом, паттерны нейроразвития в первый год жизни оказывают колоссальное влияние на долгосрочную перспективу здоровья. Хотя данный процесс является генетически детерминированным, появляющиеся данные подчеркивают роль эпигенетических механизмов, опосредующих влияние факторов окружающей среды [23]. Именно питание выступает в роли основного эпигенетического регулятора. Период от рождения до раннего детства рассматривается в качестве «окна возможностей» для модуляции нейрогенеза. В этот период церебральные структуры демонстрируют высокую степень пластичности, обусловленную сохраняющейся способностью нейронных сетей адаптироваться к воздействию экзогенных факторов, включая алиментарные стимулы. Влияние питания на траектории нейроразвития представляет собой сложный каскад молекулярных и клеточных событий. Эпигенетические модификации, инициированные диетой, включают в себя метилирование ДНК, модификации гистонов и регуляцию микроРНК [24].

Новые данные подтверждают тот факт, что кишечная микробиота и ее метаболиты регулируют нейроразвитие и когнитивное функционирование через двунаправленную коммуникационную систему, известную как ось «микробиота – кишечник – мозг». Данные, полученные в исследованиях на животных моделях, показали, что микробиом кишечника влияет на функционирование мозга на протяжении всей жизни, регулируя нейротрансмиттерные, синаптические и нейротрофические сигнальные системы (рис. 1) [25, 26].

Рисунок 1. Двунаправленные взаимодействия в системе «микробиота – кишечник – мозг» (адапт. из [26])
Figure 1. Bidirectional communication in the microbiota – gut – brain system (adapted from [26])

Микробиота кишечника обладает способностью модулировать проницаемость биологических барьеров, активировать иммунные клетки микроглии, регулировать синтез нейроактивных метаболитов. Ось «микробиота – кишечник – мозг» интегрирует нейроэндокринные, иммунные, метаболические и нейронные пути, включая гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковую (ГГН) ось, энтеральную нервную систему (ЭНС), блуждающий нерв, иммунную систему [27]. Описанные сложные многоуровневые взаимодействия играют решающую роль в поддержании гомеостаза и модулировании нейровоспалительных процессов [28].

Результаты научных изысканий демонстрируют значимую корреляцию между РАС и дисбалансом кишечной микробиоты [29]. Исследования микробиомного профиля при РАС указывают на уменьшение представленности родов Bifidobacterium и Prevotella, сопровождающееся увеличением популяции Clostridium, Desulfovibrio и Bacteroides [30]. Выявленные изменения связаны с изменением производства короткоцепочечных жирных кислот (КЦЖК), повышенной проницаемостью кишечника и нейроиммунной активацией. Провоспалительные таксоны, такие как Sutterella и Ruminococcus, также ассоциированы с дисбиотическими изменениями, наблюдаемыми при РАС. Более того, Z. Lewandowska-Pietruszka et al. выявили устойчивые микробные сдвиги при РАС, включая увеличение относительной численности Firmicutes и Pseudomonadota и сокращение Bacteroidetes [31]. G. Volpedo et al. акцентируют внимание на мультисистемном характере взаимодействия между кишечником, иммунной системой и головным мозгом, что подчеркивает необходимость учета микробиомного статуса при моделировании риска нарушений нейроразвития [32].

Концепция нейровоспаления в патогенезе расстройств аутистического спектра

В контексте патогенеза РАС особое внимание уделяется изучению роли воспалительных процессов. Дисрегуляция иммунной системы, проявляющаяся в форме нейровоспаления, рассматривается как значимый фактор, потенциально вовлеченный в этиологию и прогрессирование РАС [33]. Результаты исследований V. Bryn свидетельствуют о дисбалансе цитокинового профиля у детей с РАС, характеризующемся повышением концентрации провоспалительных медиаторов и снижением уровня противовоспалительного интерлейкина-10 (ИЛ-10) [34]. Ключевым механизмом, опосредующим воспалительный каскад при РАС, является активация мультимолекулярных комплексов – инфламмасом, в частности, инфламмасом, продуцирующих интерлейкин-1 бета (ИЛ-1β) и интерлейкин-18 (ИЛ-18). Активация данных инфламмасом инициирует каскад воспалительных реакций, приводящих к хроническому воспалению, которое, в свою очередь, может оказывать неблагоприятное воздействие на нейроразвитие и усугублять поведенческие проявления, характерные для РАС [35].

Провоспалительные цитокины, включая ИЛ-1β и ИЛ-6, могут нарушать развитие мозга, препятствуя синаптической пластичности, синаптогенезу и регуляции нейротрансмиттеров [36]. Патофизиологическая роль нейровоспаления в этиологии расстройств аутистического спектра (РАС) находит подтверждение в активации микроглии – резидентных иммунных клеток центральной нервной системы. У пациентов с РАС наблюдается повышенная экспрессия генов, ассоциированных с глиальными клетками, что свидетельствует об интенсивном воспалительном процессе в ткани мозга. Активированная микроглия высвобождает дополнительные провоспалительные цитокины, создавая порочный круг, усиливающий нейровоспаление и усугубляющий нейрональную дисфункцию [37]. Дисфункция гематоэнцефалического барьера считается ключевым механизмом, посредством которого периферическое воспаление способствует патологии ЦНС при РАС. Нарушение целостности ГЭБ позволяет провоспалительным молекулам и иммунным клеткам, циркулирующим в крови, проникать непосредственно в нервную ткань. Инфильтрация иммунных клеток и воспалительных медиаторов в мозг приводит к эскалации нейровоспаления, повреждению нейронов и нарушению синаптической передачи [38].

В 2025 г. Nuriye Sinem Berthier представила теоретическую каскадную модель аутизма, в соответствии с которой были выделены факторы риска, ассоциированные с повышенным риском РАС (рис. 1) [39]. Предложенная гипотеза объединяет диетические пептиды, динамику микробиома кишечника, проницаемость барьера и нейроиммунную активацию в единую объяснительную модель для случаев РАС. Автор подчеркивает, что измененный метаболизм β-казоморфина-7 (БКМ-7), вторичный по отношению к активности микробной дипептидилпептидазы-4 (DPP4), может обеспечить длительное системное воздействие биоактивных пептидов в критические периоды нейроразвития. Связанное с дисбиозом увеличение проницаемости барьера может способствовать транслокации вышеуказанных пептидов, наряду с провоспалительными цитокинами, в ЦНС. Пептиды могут связываться с опиоидными рецепторами на нейронах и глиальных клетках, смещая микроглию в сторону провоспалительного фенотипа и поддерживая нейровоспаление низкой степени. В качестве факторов, способствующих нарушению микробиоты кишечника, снижению барьерной функции и нейроиммунной активации, автором рассматривались исключительно искусственное вскармливание смесями на основе коровьего А1 молока, раннее применение антибиотиков, экологическая депривация и дополнительные перинатальные факторы, включая кесарево сечение и старший материнский возраст (рис. 2). Данные факторы могут действовать синергически с первичными и экологическими факторами воздействия, модулируя траекторию предлагаемого каскада.

Рисунок 2. Риски развития расстройства аутистического спектра в раннем детском возрасте (адапт. из [40])
Figure 2. Risks of developing autism spectrum disorder in early childhood (adapted from [40])

Оптимальное питание в период беременности и раннего детства играет жизненно важную роль в формировании здоровой микробиоты кишечника, поддержании стабильного иммунитета и обеспечении полноценного развития нервной системы. Таким образом, адекватное пренатальное питание закладывает фундамент для будущего нейрокогнитивного здоровья ребенка. В частности, дефицит определенных питательных веществ, таких как железо, незаменимые жирные кислоты и фолиевая кислота, может оказать неблагоприятное воздействие на развитие мозга и повысить риск РАС. Исследования показывают, что более высокое потребление фолиевой кислоты, полиненасыщенных жирных кислот и витамина D во время беременности связано с более низким риском развития РАС у детей [39].

Механизмы, посредством которых данные питательные вещества влияют на нейроразвитие, включают модуляцию экспрессии генов, снижение окислительного стресса и подавление воспалительных процессов. Фолиевая кислота, например, играет ключевую роль в синтезе ДНК и РНК, необходимых для правильного формирования нервной трубки и развития мозга. Последние исследования показывают, что нарушения в метаболизме фолиевой кислоты и, как следствие, в процессах метилирования могут играть значимую роль в патогенезе РАС [41]. Жирные кислоты n-3 и n-6 участвуют в регуляции мозговых процессов, таких как рост нейритов, нейрогенез и синаптогенез [42]. Польза полиненасыщенных жирных кислот объясняется повышением эффективности синаптической передачи и модуляцией высвобождения нейротрансмиттеров. S. Doaei сообщил, что ежедневное добавление 1000 мг омега-3 жирных кислот детям с РАС облегчало симптомы, связанные с РАС, включая социальную коммуникацию [43]. Витамин D оказывает важное влияние на развитие и функции мозга, такие как пролиферация, иммуномодуляция и регуляция синаптической пластичности [44]. Метаанализ показал, что добавки витамина D у детей с РАС снижают баллы по шкалам SRS и CARS-2 и облегчают симптомы РАС [45]. Учитывая данные факты, дефицит витамина D во время беременности и в раннем детстве может негативно влиять на развитие мозга детей и вызывать множество нейропсихических расстройств.

Опиоидные пептиды (β-казоморфин-7) в развитии расстройств аутистического спектра

Казоморфины были впервые обнаружены в конце 1970-х гг. как вещества, обладающие опиоидными свойствами [46]. Аналогичным образом в 1980-х гг. в составе глиадина были выявлены опиоидные пептиды. Однако в доступной литературе не обнаружено упоминаний об опиоидных рецепторах как о ключевом звене, необходимом для объяснения механизмов, благодаря которым пищевые опиоиды могут оказывать выраженное системное действие, выходящее далеко за пределы кишечника и центральной нервной системы (ЦНС).

Казоморфины, согласно определению, – это опиоидные пептиды, которые высвобождаются из казеина в процессе пищеварения. Наибольшее значение для здоровья человека имеют соединения, образующиеся при расщеплении β-казеина, прежде всего β-казоморфин-7 (БКМ7), содержащийся в коровьем молоке. Кроме того, важен β-казоморфин-9 (БКМ-9), отличающийся более длинной пептидной цепью. β-казеины присутствуют в молоке всех млекопитающих; в коровьем молоке они являются вторыми по количеству казеиновыми белками, составляя около 35% фракции казеина и примерно 28% общего белка [47]. β-казеин крупного рогатого скота представлен двумя основными вариантами – A1 и A2; при этом именно тип A1 играет ведущую роль в высвобождении БКМ7 (рис. 3). Пептид БКМ-7 соответствует участку 59–66 в составе молекулы β-казеина, включающей 209 аминокислот. Образованию БКМ-7 из β-казеина A1 способствует наличие гистидина в позиции 67: из‑за этого С-концевая связь между аминокислотами 66 и 67 легче расщепляется карбоксипептидазами, в частности эластазой [48].

Рисунок 3. Образование пептидов коровьего молока БКМ-7 и БКМ-9 (адапт. из [49])
Figure 3. Formation of BCM-7 and BCM-9 cow's milk peptides (adapted from [49])

В β-казеине A2, напротив, в позиции 67 находится пролин, что способствует преимущественному высвобождению более длинного пептида БКМ-9 и существенно затрудняет образование БКМ-7 при пищеварении in vivo. Хотя БКМ-9 также относится к опиоидным пептидам и потенциально может обладать фармакологической активностью, характер его эффектов иной: БКМ-9 рассматривают как перспективное биоактивное соединение с возможными антигипертензивными и антиоксидантными свойствами. Кроме того, в отличие от β-казеина A1 и БКМ-7 при исследовании пищеварения β-казеина A2 (с образованием БКМ-9) не выявляли различий при добавлении налоксона и без него [50].

После введения термина «β-казеин» филогенетический анализ показал, что A2 является исходным вариантом, тогда как β-казеин A1 возник вследствие мутации, произошедшей у некоторых европейских пород крупного рогатого скота примерно 5000 лет назад (при этом точные сроки остаются неопределенными).

Следовательно, присутствие β-казеина типа A1 в коровьем молоке свидетельствует о том, что по меньшей мере часть животных имеет европейское происхождение. В то же время β-казеины овечьего, козьего, лошадиного, верблюжьего, ячьего, буйволиного молока, а также молока чисто африканских и чисто азиатских популяций коров и человеческого молока относятся исключительно к типу A2; достоверных данных о каких-либо исключениях нет даже на минимальном уровне. Вместе с тем у отдельных представителей африканского или азиатского скота может присутствовать небольшая скрытая доля европейской крови вследствие скрещивания за последние 200 лет, что и приводит к низкому содержанию β-казеина A1 [51, 52]. Таким образом, за последние 40 лет стало очевидно, что важным казоморфином с точки зрения здоровья человека является БКМ-7 причем этот пептид преимущественно выделяется у крупного рогатого скота с аллелями β-казеина, относящимися к семейству A1. Молоко крупного рогатого скота, у которого есть только две копии аллеля A2, а также молоко всех других видов животных, как правило, не содержит казоморфинов, представляющих опасность для здоровья населения.

Среди всех БКМ наиболее подробно изучен БКМ-7. Ряд недавних эпидемиологических работ показал, что потребление молока, содержащего вариант β-казеина A1, может ассоциироваться с повышенным риском развития сахарного диабета 1-го типа и сердечно‑сосудистых заболеваний. БКМ взаимодействуют с опиоидными и серотониновыми рецепторами. В связи с этим было высказано предположение, что длительное воздействие повышенных уровней БКМ, поступающих с молочными продуктами крупного рогатого скота, может способствовать нарушениям нейрокогнитивного развития у детей раннего возраста.

Эта гипотеза получила поддержку в исследовании, где применили новый высокочувствительный иммуноферментный анализ для определения концентрации БКМ-7 в моче у детей с аутизмом. У таких детей уровень БКМ7 оказался статистически значимо выше, чем у здоровых сверстников; кроме того, его значения коррелировали с выраженностью симптомов.

Следует отметить, что низкие концентрации цистеина и глутатиона в плазме крови – ранее связывавшиеся с воспалением и обсуждавшиеся в разделе о влиянии БКМ-7 на антиоксидантную систему и метилирование – рассматриваются как характерные признаки аутизма. Примечательно также, что у детей с аутизмом выявляли большее число провоспалительных клеток в кишечнике, в частности CD3+-лимфоцитов, в слизистой оболочке двенадцатиперстной и толстой кишки. При этом у людей с аутизмом, соблюдающих безказеиновую диету, отмечали заметное снижение количества CD3+ ФНОα+-клеток в слизистой оболочке толстой кишки по сравнению с теми, кто не ограничивал казеин.

Таким образом, предполагаемое снижение всасывания цистеина под влиянием БКМ-7 может иметь особое значение для детей с РАС, поскольку они более подвержены воспалительным реакциям в желудочно‑кишечном тракте на фоне сниженных уровней цистеина и глутатиона по сравнению с общей популяцией [53, 54].

Грудное вскармливание (ГВ) имеет множество преимуществ для младенца: оно поддерживает иммунную систему за счет поступления материнских антител и снижает риск ряда заболеваний, включая менингит и синдром внезапной детской смерти. При этом у младенцев с апноэ и другими очевидными угрожающими жизни состояниями обнаруживали более высокие концентрации БКМ. Кроме того, ГВ рассматривается как возможный защитный фактор при сахарном диабете 1-го типа, поскольку оно откладывает введение коровьего молока в рацион ребенка и тем самым уменьшает раннее воздействие белка A1 β-казеина, который считается одним из возможных факторов среды, способных участвовать в запуске заболевания. Эти сведения позволяют использовать различия между вариантами β-казеина при создании молочных смесей без фракции A1, чтобы снизить потенциальные клинические последствия, связанные с этим вариантом, при невозможности кормить ребенка грудным молоком, тем более что в некоторых странах уже доступно коровье молоко без A1. Наконец, при сравнении грудного и искусственного вскармливания важно учитывать возможные различия в свойствах БКМ-7 человеческого и коровьего происхождения [55].

Козье молоко и детские смеси на козьем молоке

В современном мире сообщается о потенциальной пользе для здоровья, связанной с употреблением белков козьего молока. По данным исследований, они могут улучшать биодоступность минералов, прежде всего железа и кальция. Кроме того, установлено, что белки козьего молока обладают меньшей аллергенностью по сравнению с белками коровьего, однако это не позволяет рассматривать козий белок в качестве альтернативы при доказанной непереносимости белка коровьего молока. Тем не менее на различных рынках растет спрос на функциональные белковые ингредиенты для пищевой промышленности, что усилило внимание к разработке и совершенствованию технологий получения и фракционирования молочных белков с заданными свойствами. Один из способов решения этой задачи – производство копреципитированных белков, которые характеризуются рядом преимуществ, включая более высокую пищевую ценность, улучшенную коагуляционную способность и расширенную функциональность [56]. При назначении молочной смеси младенцу на смешанном или искусственном вскармливании важно учитывать особенности белкового состава, поскольку от них во многом зависит эффективность расщепления и усвоения в желудочно‑кишечном тракте. Белки A2 козьего молока по составу и структуре близки к A2‑фракции белков грудного молока, что может способствовать более легкому перевариванию и лучшей абсорбции (рис. 4) [57, 58].

Рисунок 4. Различия состава, структуры и результата расщепления белков А2 β-казеина козьего и А1 β-казеина коровьего молока (адапт. из [53])
Figure 4. Differences in composition, structure and results of proteolytic digestion of A2 β-casein protein derived from goat and A1 β-casein protein derived from cow's milk (adapted from [53])

Кроме того, смеси на основе козьего молока отличаются повышенным содержанием ряда аминокислот – аланина, изолейцина, метионина, таурина, триптофана и валина – а также нуклеотидов. Креатинфосфат, являющийся важным компонентом энергетического обеспечения миокарда и скелетной мускулатуры, обнаруживали только в смесях из козьего молока. Отдельного внимания заслуживает отсутствие валина и изолейцина в некоторых образцах смесей на основе коровьего молока, поскольку эти соединения относятся к незаменимым аминокислотам.

Примером современной смеси на козьем молоке является MAMAKO^® Premium. Это питание для вскармливания детей с рождения производится из цельного молока европейских пород коз, в котором лабораторно подтверждено отсутствие белка β-казеина типа А1. Казеиновая фракция MAMAKO^® Premium представлена А2 β-казеином². Еще одной особенностью молочной основы продукта является добавление натуральной молочной сыворотки и молочного жира из цельного козьего молока, что повышает усвоение и переносимость питания.

¹ World Health Organization. Autism [Electronic resource]. 2025. Available at: https://www.who.int/.

² Certificate of Analysis №4444769-0 from 03.04.2024; Food integrity innovation-Madison Eurofins Food Chemistry Testing Madison, Inc. 6304 Ronald Reagan Ave Madison WI 53704 800-675-8375.